Кровь на клавишах рояля
Откровением фестиваля франко-немецкого кинематографа оказались игровые ленты из Германии. Они показали, что современное немецкое кино - мощное и глубокое, болезненно играющее на живом нерве
В "Четырех минутах" Крауса гений и злодейство совместимы: минуты творческого вдохновения героини неизменно сопровождают припадки бешенства и жестокости
Так уж вышло, что российская организация проката, разрушившись, выталкивает некоммерческое европейское кино на обочину мейнстрима. Оно по традиции существует на задворках, в резервации фестивальной или киноклубной индустрии. После того как вкупе с представительством Британского совета дал приказ долговременно существовать и фестиваль британского кино, первую скрипку в преодолении этого культурного вакуума в Новосибирске стал игрывать кинотеатр "Победа", полтора года вспять начавший свою работу с фестиваля французского кино. Этой весной "Победа" показала подборку телевизионных франко-немецких фильмов, которые в России за рамками этого фестивального тура не удастся глянуть больше нигде.
Этот план уникален не столь эксклюзивностью картин, сколь тем, что кинотеатр демонстрировал ленты, снимавшиеся не для большого экрана. Участники фестиваля - фильмы, в течение двух последних лет попавшие в сетку вещания европейского телеканала Arte (западного аналога нашей "Культуры") и собравшие премии на различного рода кинофестивалях. Здесь стоит оговориться, что в различие от России, где под телевизионным кино принято подразумевать документальный соцзаказ или телесериалы, в Европе оно являет собой отдельный формат, учитывающий специфику домашнего просмотра.
Что касается документальных лент, попавших в программу фестиваля наряду с игровыми, то это смешение жанров могло показаться достаточно рискованным организаторским маневром, если бы не новосибирская сформированная культура смотров неигрового кино, которую вот уже в течение десяти лет в городе развивает фестиваль документального кинематографа "Встречи в Сибири".
С рафинированным французским кинематографом, в очередной раз посетившим Новосибирск в рамках отдельного апрельского кинофестиваля в той же "Победе", здешний фестивальный зритель был, в общем-то , знаком. Поэтому своего рода откровением франко-немецкого кинофорума оказались, как ни странно, германские игровые картины, которые показали, что современное немецкое кино - мощное и глубокое, болезненно играющее на живом нерве. Тем больше удивительным выглядело соседство двух стилистически совсем разнородных фильмов производства ФРГ, вошедших в программу: фаворита фестиваля, яростной ленты "Четыре минуты" Криса Крауса, заключающей в себе квинтэссенцию кинематографического духа современной Германии, и "Призраков" Кристиана Петцольда - с очевидным и подчеркнутым креном в рефлексивное французское кино.
На самом деле краусовские "Четыре минуты", несмотря на телевизионный формат, имели все шансы не остаться в анналах сетки вещания Arte и более того сделать шаг обширно за пределы фестивальных показов. В прошлом году режиссеру удалось подвинуть самого Тома Тыквера с его экранизацией "Парфюмера" и заполучить "Лолу" - самую престижную немецкую кинопремию, равнозначную американскому "Оскару" с поправкой на географию. Однако фатум "Четырех минут" сложилась иначе, ибо блокбастер Тыквера уже на старте имел значительную фору в виде литературного бестселлера Зюскинда в основе.
Если приняться выводить философскую формулу "Четырех минут", то на выходе мы получим крайне неоднозначный, нездоровый портрет бурной и яростной гениальности, стесненной обществом, которое не позволяет ей выговориться в совершенный голос. Это история младой убийцы Дженни, за необузданной жестокостью и психопатическими припадками таящей харизматичный и здоровый мелодический дар. Не сгинуть в женской колонии, где у висельника, в прошлом чем вытянуть его из петли, стягивают из кармана последнюю сигарету, ей помогает пожилая преподавательница музыки фрау Крюгер, прибывшая в тюрьму сообща с роялем и намерением одаривать уроки игры на фортепиано заключенным. Ей не свыкаться ни к тюрьме, ни к зверствам, ни к ломающимся судьбам - в ее прошлом, то и занятие проносящимся флэшбэком на экране, работа медсестрой в фашистском тюремном госпитале и связь с девушкой, расстрелянной за коммунистические убеждения. Но Дженни, оставляющая на клавишах капли крови вслед за тем неистовой игры, как персона ее немного интересует - фрау Крюгер движут тщеславные позывы воспитать победительницу престижного молодежного конкурса пианистов.
Крис Краус, добиваясь истерического накала картины, с самого ее начала целенаправленно нагнетает критическое столкновение в лоб двух противоположных темпераментов - холодной сдержанности и творческого бешенства, которое на открытом нерве блестяще играют пожилая Моника Бляйбтрой, только наклоном головы или долгим взглядом выдающая эмоцию, и Ханна Херцшпрунг, виртуозно обладающая экспрессивной манерой. Своего апофеоза героиня Херцшпрунг достигает в финальной сцене, исполняя на конкурсе, для которого фрау Крюгер похитила ее из тюрьмы, вместо Шумана свою авангардную музыку - отбивая буйный темп рукой на крышке рояля, выстукивая его ботинком, разбивая клавиши в отчаянных арпеджио, колотя по натянутым струнам внутри инструмента.
Тема брутальной и бунтарской гениальности, исходящей в стремлении перевести дыхание полной грудью, сокрушив все вокруг, в общем-то , тревожила немецкую культуру шибко давно. Еще со времен Вагнера с его рвущейся между нот свободой, если уж трогать музыкальной традиции. Но Крис Краус, оставив личный вопросительный мотив гениальности в стороне, приподнял "Четыре минуты" на порядок неутешительной метафоры - общества как тюрьмы, в котором всякий дядя обречен на несвободу. Наручники, в которых Дженни играет на рояле, появятся в кадре значительно позже. Но ещё в самом начале фильма камера мало-помалу отъедет от здания просыпающейся тюрьмы и с высоты птичьего полета расширит проект до всего города - одной здоровенный тюрьмы.
В идеально противоположной эстетике снят второй германский игровой кино фестиваля - "Призраки" Кристиана Петцольда. Из французского стиля, крупных молчаливых планов и разъедающей рефлексии, откель проглядывают подобно тому как бы итальянские корни в духе Антониони, режиссер создает историю двух девочек-подростков , чья случайная приятельство потихоньку перерастает в нечто большее. Нина - замкнутая и угрюмая воспитанница детского дома, которую по пустынному и печальному Берлину преследует некая невротичная француженка, немного лет обратно потерявшая дочка и опознавшая ее в Нине. Вторая героиня - редкая оторва: они совместно с Ниной приворовывают в магазинах и пробираются на закрытые вечеринки, смущая своим присутствием мужчин и почтенную публику.
Но эта зыбкая реальность, в которой существуют все герои картины, обречена совсем рухнуть, раствориться в финале, в котором тотальное одиночество поглощает всех, будучи сильнее и любви, и дружбы. На поверку все хрупкие связи, натянувшиеся между тремя героинями, оказываются иллюзорными, превращая всех участников драмы в призраков приятель для друга. Француженка оказывается без затей не в себе, тронувшись умом затем многолетних поисков на самом деле умершей дочери, а Нина ещё раз остается одна, флегматично разыскивая сбежавшую с кем-то наутро подружку.
В общем-то , характерную для европейского неформатного кино фабулу - отчаянную пубертатную любовь, оборачивающуюся суицидальной пустотой и одиночеством, - на которой режиссеры порой не долой эффектно поспекулировать, Петцольд трактует скорее не в характерном, психоделическом стиле. Без истеричного подросткового драйва и стилизованного инфантильного сознания, как то сделали бы Лукас Мудиссон или Леа Пул. Манера Петцольда - это скорее выдержанная холодность, определяющая инертное поведение всех его персонажей, чисто замороженных безысходным фатализмом.
Возможно, немецкое кино, имеющее свою специфику на фоне европейского кинематографа, обретает свежий вектор развития, кроме традиционного мощного стиля обращаясь к франко-итальянской поэтической рефлексии.