Чтобы строй был в стране...
"Товарищи бояре, крестьяне с перекусом, будьте добры, и вы, женщины вчерашние, - все в кадр. Начинаем репетировать встречу Петра Николаевича Мамонова с митрополитом Филиппом. Остальные - за ограждение. И снег не топчите, остальные! Снега мало". Второй режиссер уже не может влетать без мегафона. Сцена требует огромный массовки. Массовка требует, чтобы на нее повысили голос. В Суздале Павел Лунгин снимает кино "Иван Грозный и митрополит Филипп"
Заслышав мегафон, бояре приосаниваются, крестьяне спешно заталкивают в губы остатки пирожков с картошкой, женщины пытаются вспомнить, в какой последовательности вчера они ползли на коленях вдогонку за Иваном Грозным, упрашивая его остаться на царстве. Главное - не запутаться, как в минувший раз, в сарафанах и чтобы не сползли хоккейные наколенники, приспособленные для ползания по насту.
Встреча Грозного и Филиппа происходит на мосту сквозь речку. Это - одна из центральных сцен фильма. Нынешний съемочный день собрал без малого всех звезд, из которых Павел Лунгин мастерит актерскую команду. В алфавитном порядке: Александр Домогаров - опричник Басманов-старший , Юрий Кузнецов - Малюта Скуратов, Иван Охлобыстин - поп-расстрига , Олег Янковский - митрополит Филипп.
Иоанна Васильевича играет Петр Мамонов. Впрочем, "играет" - не то слово. Мамонов живет Грозного. Перед съемками художники сравнили профили его и царя. Вышло полное совпадение. Мамонова и гримировать особенно не надо: Грозный - и все тут.
Второй режиссер отдает команды: "Грим. Костюм. Монитор. Мотор". Стучит хлопушка.
Царь сидит на ковре, его за четыре конца волокут по снегу опричники. Впереди Басманов-старший , сбоку Малюта. Человек тридцать бояр и боярынь ползут вслед, подвывают. Их метлами лупят другие опричники. Среди них Вассиан - он в особенности усердствует.
С другого берега реки навстречу Грозному движется обоз опального Филиппа Колычева. Грозный замечает Филиппа и начинает голосить:
- Осиротел население без митрополита, осиротел.
У Мамонова оказывается необычайно зычный голос, он приподнято поднимается над Суздалем.
- Кто спасет душу мою, кто же мою душу-то отмолит? - продолжает Грозный. - Грядет Страшный суд, конец моя.
У Мамонова проблема - выказать царя запутавшимся в своих страстях между тягой к благочестию и кровожадностью. И все-таки человеком, а не монстром. Филипп приближается. Басманов пытается столкнуть его с дороги. Не получается. Филипп обнимает Грозного. Затем они вкупе отходят к поручням моста и о чем-то негромко и краткосрочно говорят.
Олег Янковский и Петр Мамонов - столкновение старой актерской школы и контркультуры
Вот, собственно, и все. Сцена небольшая, но сложная: на мониторе занимает полминуты, а снимали единый день.
Одна репетиция, вторая. Только приготовились снимать начисто - Суздаль подал свойский голос: наперекор сценарному плану зазвонили все церкви разом.
- Ждем колокольный звон, - командирским голосом распоряжается второй режиссер.
Артисты на том берегу переминаются с ноги на ногу, массовка стоит на карачках. Звон не прекращается.
Мамонов репетирует экзальтированные выкрики Грозного. Очень похоже на карканье. Рядом пролетает стая ворон. Вороны каркают ему в ответ. Включается Охлобыстин. Вороны отвечают и ему.
- Мамонов сошел с ума, - кричит Домогаров.
Все смеются, натуга спадает.
- Иван, ну прекрати. Ты же великовозрастный человек, мне подготовиться надо, - брюзжит Мамонов на вертящегося Охлобыстина так, что слышно на другом берегу.
Слава богу, звякать перестали.
- Е-е-е , тихо-тихо , все вперед, - руководит Мамонов: в этой сцене он главный.
Потащили ковер, замахали метлами. Сняли наконец.
Лунгин кричит: "Стоп!"
Мамонов бежит по мосту к операторской палатке, на ходу надевая очки. Приговаривает:
- Знак мне был, остановил меня Господь, не сказал я...
То ли слова роли, то ли это он про себя.
Массовка в фильме по преимуществу местная, суздальская
Бросается к монитору - посмотреть, что вышло. Никого не видит вокруг, ничего не слышит. Глядит вглубь себя и в монитор. Шевелит губами. Еще раз проигрывая сцену, ломает пальцы:
- Ох, перехлопотал немножко, перехлопотал.
К чему относится это патриархальное словечко, непонятно. Домогаров безмолвно закуривает в сторонке. Янковский усаживается в пластиковое кресло и говорит, ни к кому не обращаясь: "А без калош все-таки весьма скользко".
Съемка закончена, перерыв, но Мамонов никак не может вылезти из образа. Он в запале. Показалось на секунду, что светится, интенсивно испуская кванты энергии. Никто не знает, что он выкинет в следующую секунду. Даже Лунгин. Режиссер смотрит на актера восхищенно-покровительственно. А Мамонову все в этом месте нравится. Жить нравится. К Янковскому подойдет, к Кузнецову. Возьмет за пуговицу, крутит, рассказывает про своего Грозного: "Вот, смотри, как будет суперски". "Нерва, нерва не хватает. Я же помню Гитлера, Муссолини. У них все было такое - у-у-ох" , - старается представить это "у-у-ох" , проводя по диафрагме, кажется, сведенной судорогой рукой.
На прошлой неделе Мамонов играл "Шоколадного Пушкина". А сейчас вот - Грозного.
Зубов у Мамонова нет вовсе - одни пеньки. Не от шоколада. Говорит, что его зубы - его грехи. Георгий Вицин говорил приблизительно то же: "Поздно вставлять мосты, когда все мосты сожжены".
Хотя у Охлобыстина также зубов негусто. Он их выбил: одни - занимаясь рукопашным боем, другие - упав с "Харлей-Дэвидсона" в Дублине. Но собирается совершать новые.
Надо подумать, как связаны актерский гений и отсутствие зубов. Сейчас как раз передышка в съемках.
Но тут откель ни возьмись - впрочем, как обычно, - люди с телекамерами. Врезаются в толпу статистов.
- Нужно снимать фильмы про таких неоднозначных исторических персонажей? - спрашивает глубокомысленный журналист, кивая в сторону Мамонова.
- А то! - отвечает некто заросший декоративным волосом, поигрывая пищалью.
- А зачем? - не унимается журналист.
- Чтобы порядок был в стране, - отвечает некто, наводя пищаль на журналиста.
- Ивана Грозного - в Думу! - несется из глубин массовки.
Играют эпоху волостистую, в силу того что гримерам приходится постараться, чтобы буйные русские бороды выглядели правдоподобно
Мамонов ошарашенно смотрит на вооруженных людей. Перспектива угодить в Думу его не прельщает. Но он подыгрывает, оттого что актер. Громко говорит:
- Эх, где ты, молодежь, которая раньше кричала: "Мамонова - в президенты!"?
Первое миг Мамонов приезжал на съемки со своим духовником. Потом один. Духовника Мамонов забирал с собой для успокоения души. Тот ходил в рясе и всех старался воспламенить своей жизнерадостностью, а единственный раз приехал со своей мамой. И ее более того пустили на съемочную площадку.
Съемочная площадка огорожена красно-белой лентой, как местоположение преступления. В ярком тут являться угрожающе - не возбраняется сделаться мишенью для режиссерского гнева. Лунгину запрещено мозолить глаза. Нельзя смеяться. Это позволено только Охлобыстину. Лунгин видит все-все-все. Особенно, кто бездельничает.
- Где Домогаров? - кричит он.
- Клеится.
- К кому? - отважно шутит кто-то из группы.
Но с Домогаровым шутки плохи. Если кто и смеется, то в варежку. Домогарову подклеивают ус.
С растительностью на головах сложности. Эпоха играется волосистая, допетровская. Даже массовка, и та вся в усах и бородах, не углем нарисованных, настоящих, - что уж сообщать об актерах первого плана! Гримеры ждут не дождутся, когда у Домогарова отрастут свои волосы.
По площадке носится первоклассник Максимка, исполнитель роли сына Малюты, и кричит:
- Где мои сто миллионов тыщ? Без миллионов тыщ сниматься не буду!
Максимка заработал в то время как только две тысячи. По одной за два съемочных дня. Да и те мамка забрала.
Охлобыстин зачем-то фотографирует ряды виселиц, на которых раскачиваются бутафорские трупы. Постановщики тем временем кидают снежками в повешенных, целясь им в лица. "Какое жестокое развлечение! - думаю я. - До чего люди дошли на этой работе!" А оказывается, им легко для кадра нужно, чтобы плечи трупов были припорошены снегом.
Сергей Иванов - художник-постановщик. Большой, как Шаляпин, в берете Че Гевары. -
Кольчужку помогите донести!
Я схватился и капельку не упал: килограммов 15 кольчужка, не меньше. А ещё говорят, что раньше богатыри были миниатюрные!
Все костюмеры и гримеры ходят с фотоаппаратами. Снимают персонажей, чтобы во момент следующего дубля не промахнуться с костюмами и гримом. Множество фотографирующих людей рождает ошибочное чувство праздности.
Снег на площадку доставляют из-под Суздаля на грузовике. Снегом, как и всей грязной работой вообще, заняты таджики-гастарбайтеры. Они возят снег в тачках. Вдруг выясняется: пропали тачки. Потом нашлись. Но пропали таджики. В общем, обычное дело. Один из таджиков в новой обливной дубленке. Бросает снег с усердием московского дворника. То есть безо всякого усердия.
Конь в яблоках по имени Шаман помочился, таджик по имени Фарид пытается забелить: желтого в кадре быть не должно.
Когда с натуральным снегом окончательно плохо, запускают специальную ветродуйную машину, чтобы совершить искусственный. Люди, которые ею управляют, интригующе называют себя сноу-бизнесом. Но их снег из пластика получается излишне ярким, с легким оттенком аномальности. И от него тяжко очищать костюмы и меховые шапки. Зато все лето разрешено живописать зиму.
Одежду массовке выдают в обмен на паспорт. На "Мосфильме" ладно знают, как пропадают костюмы и реквизит
Неподалеку бродит реквизит - двугорбый верблюд. Его резво отправят туда, где взяли - он оказался чрезмерно белый и веселый.
Бутафорские колокола из пенопласта на литейном дворе выглядят чрезмерно правдоподобно. Противоестественно достоверно. По краю даже выведены надписи на церковнославянском. Павел Лунгин опасается, что отменное свойство декораций, костюмов и грима будет отвлекать зрителя от психологической линии фильма.
Вдоль тропы лежат синюшно-кровавые бутафорские трупы. Их сложили, чтобы увезти на склад. У одного между ног зажата башка - чужая. Другой, с умиротворенным взглядом, нанизан на кол.
Гастарбайтеры, купцы, смерды, юродивые в очках с тонкой оправой... Кто в камуфляже, кто в парче, кто в платке-арафатке. Все сообща обедают. Читают Ясперса и Донцову. Обсуждают, без труда ли отравиться грибным супом. От безделья лепят из дефицитного снега мужские члены разных размеров. Проносят собачьи головы, быстро будут цеплять их к седлам опричников. Опричники ржут на мосту, рассказывая анекдоты.
- Экономно расходуем тепло, - кричит громогласная леди детям-статистам. Это означает: не гоняться по лужам.
Монах и крестьянин присели на угольную кучу. Крестьянин достает из портсигара длинные пахитоски с золотым ободком по краю фильтра. Угощает монаха.
- Бороды не чешите, они у вас на сторону съезжают, - бросает им пробегающая мимо гримерша. - И пить только посредством трубочку. Воду.
Бутафорские трупы грузят в "газель".
- Осторожно, не ударь головой, ему еще играть.
- Так он же мертвый!
- Все одинаково вперед ногами нельзя?
Олега Янковского все здесь узнают по запаху: он один из съемочной группы курит трубку. Как нос Сирано де Бержерака приходил в гости значительно раньше своего хозяина, так и табачный дым Янковского сигнализирует о нем задолго до его появления.
Про Янковского никто не говорит "Янковский" - только "Олег Иванович". И все понимают, о ком речь. О мэтре. Такая традиция подороже звания "народного". Есть только одна больше популярная комбинация имени и отчества: Алла Борисовна. Но это, согласитесь, все-таки немного из прочий оперы, в смысле - у иной целевой аудитории.
Павел Лунгин опасается, что отменное качество декораций, костюмов и грима будет отвлекать зрителя от психологической линии фильма
Олегу Ивановичу работа, похоже, доставляет удовольствие. Он недвижимо сидит, положив ногу на ногу, в пластиковом кресле на берегу суздальской речки Каменки в виду Спасо-Евфимиевого монастыря, внесенного в список всемирного культурного наследия ЮНЕСКО.
- Здрасьте, Олег Иваныч, - проносится мимо гримерша, на ходу подправляя волос в его бороде.
- Здрасьте, Олег Иваныч, - пробегает другая, мимоходом укладывая локон.
С Янковским уже все давнехонько перездоровались, еще сутра. Но избыточный раз воспроизвести не помешает.
Костюм митрополита Филиппа - клобук, холщовая хламида - придает ему монументальный вид. Он с ритуальной негой раскуривает трубку. Вокруг мочатся лошади, суетятся постановщики, кто-то кому-то кричит в телефон: "У них по контракту только купе, никаких плацкартных вагонов". Из кафе "Ландыш" привезли свиную поджарку. Хорошо!
- Олег Иванович, как вам работается с Петром Николаевичем?
- Ну, он в первую голову мне говорил: "Я тебя боюсь". И все ходил с посохом по окрестностям, вживался в образ. А в настоящее время словно бы привык. Сейчас мы пытаемся наши уважительные отношения за пределами площадки как-то перевести в конфликт на площадке.
По замыслу основное противостояние, как явствует из названия фильма, разворачивается между царем и митрополитом. Филипп не желает благословлять зверства Грозного, за что и принимает мученическую смерть: Малюта Скуратов, верный кобель грозного царя, душит опального митрополита.
Поговаривают, что Павел Лунгин планирует выставить фильм на Каннский фестиваль и надеется повторить фарт своего "Такси-блюза" , получившего первейший приз за режиссуру.
На дворе Великий пост. Но это всего ничего что меняет в укладе жизни съемочной группы. Логика простая: официальное наименование всего здесь происходящего - экспедиция "Мосфильма", в экспедицию отправляются путешественники, а путешественникам положено море поблажек. Короче говоря, кинематографистам бог должен извинить не только свиную поджарку, но и прочие невинные излишества.
Кажется, только один мужчина здесь постится, как положено - это Иван Охлобыстин. Он не из тех, кто выдает похмелье за депрессию, а диету - за пост. Его Вассиан - шут при дворе Грозного. И шут у Охлобыстина выходит феноменальный.
- Иван, я все-таки осмыслить хочу - про что фильм? Судя по всему, митрополит Филипп будет таким образцом правозащитника, противостоящего антинародной власти. Стало быть, фильм про политику?
- Я аполитичный человек.
- Но политика ибо все равно тобой занимается - это штамп, но это правда. А политическая элита неужели не всю дорогу насилие?
- Но она оттого что постоянно и существовала. Надо к этому разумно относиться.
- Только она завсегда разная. Вот Иван Грозный - мечется между пороком и божьей благодатью и кровью окружающих забрызгивает. Вот Путин - вечно со своим духовником беседует. А вот Ельцин - заходит в церковь и держит свечку в кулаке, вроде стакан в пивной, как говорил покойный генерал Лебедь.
- Но с другой стороны, потому как все же не стакан держит, а свечку. Понимаешь, мы и воистину достойны тех, кого выбираем. Тут уж ничего не сделаешь.
- Такова натура власти?
- Такова природа народа. Здесь так: каков приход, таков и поп. Мы выбираем себе подобных. Отношения власти и народа складываются, я думаю, по биологическим, даже физиологическим законам. Причем, как ни странно, народонаселение - это доминирующее начало. Да, его подавляют, обворовывают, унижают. Но, тем не менее, все сперва решается снизу. Сперва образуется некая среда, следом она начинает из гущи своей выталкивать вверх своих фаворитов. А уже там, на пике, - Вассиан-Охлобыстин рисует руками крутую пирамиду, - фавориты самоорганизуются с выгодой для себя. Был разлад, было безумие - был Ельцин. Я в силу юности своей тогдашней на него имел большой, нетрудно шариковский зуб. Ну не нравился он мне, и все тут. Но как-то раз мой наставник Ролан Анатольевич Быков - большой человек, царствие ему небесное! - сказал: "Он тот, кто нужен на данном историческом этапе. Сейчас нужны не тонкие политические решения и интриги. Сейчас надобно разгребать страну и людей здоровущий медвежьей лапой". Я послушал, подумал и решил: да, это справедливо.
- Получается, хорош тот, кто есть?
- В общем, да. Церковь так и говорит: каждая верх от бога.
- А Иван Грозный?
- Это человек, тот, что нужен был в тот период. Был хаос в управлении. Бояре вправду раздергивали Россию, продавали ее кому попало. Он поставил всех на место. Это стоило крупный крови. Причем он был просвещенным человеком, острого ума - почитайте его переписку с Курбским. Его довели до этого состояния. Последней точкой, я считаю, была кончина Анастасии, первой и любимой жены: ее отравили. Необходим был твердый механизм, который косил бы головы тогдашней власти, чтобы хотя бы появилось пространство для строительства чего-то нового. Потом буферным элементом был Годунов. А потом нравы русской власти становились все мягче и мягче.
- Может быть, Павел Лунгин, аналогично Сергею Эйзенштейну с его "Иваном Грозным", шлет власти сигнал: нужно быть нравственней? Нет ли тут некоего идеологического замаха, подспудных аллюзий? Большие художники зачастую мыслят манифестами...
- Я, как джентльмен пишущий, знаю, как это делается, и уверен, что это у всех так. Вот я сажусь чиркать сценарий: у меня есть определенная конструкция, но она шибко поверхностная. То есть я грубо знаю, как будет. Я заставляю себя черкануть листов десять. А следом оно начинает писаться само. Из бездны появляются персонажи, которых не задумывал. Они начинают существовать своей жизнью. И я уверен, то же самое происходит у Лунгина. Он конфликт заложил. Психологический. Об этом говорит название. А дальше все во власти съемочной площадки. И я не думаю, что он художественную идею низводит до уровня политического манифеста. Это несложно такое нормальное актуальное размышление: да, власть должна быть нравственной, не разрешено переступать через определенные этические пороги, нужно непременно выдерживать границы человечности.
- Сегодняшняя власть нравственна? Или ты скажешь сейчас, что порядок ее нравственности соответствует текущему моменту?
- Она формальна. Я не могу сказать, нравственна она или нет. Старается быть нравственной.
- Старается искренне?
- Пока только по форме. Следит за тем, что люди скажут.
На Западе, на Востоке. Но это тоже неплохо. Хоть так, хоть так.
Для фильма в Суздале соорудили пыточную площадь: полгектара в историческом центре Суздаля сплошь заставлены орудиями медленного умерщвления людей. Колесо с закрепленными на нем острыми кольями должно вертеть насаженных на них изменников. Механические розги и динамические распятия, отрывающие руки-ноги , предназначены для уголовных преступников. Ректальные колья, само собой, здесь тоже имеются.
Все механизмы и приспособления сработаны по чертежам XVI века. Мне особенно понравилось сооружение для неверных жен и мужей. Не знаю почему. Может, потому как что оно походит на ярмарочные качели. От него веет карнавалом, Бахтиным и европейским Средневековьем. Но это неверное впечатление. Потому что единственное предназначение этих качелей - втыкать острые палки в гениталии мужчин и женщин. Верно говорят, что мировое сообщество нигде не проявило себя с большей изобретательностью, чем в истреблении себе подобных.
Пыточная площадь охраняется через милицейские рукава. Поэтому туда частенько забредают те, кто приехал в Суздаль по заурядной туристической путевке. Причем декорации до того правдоподобны, что зеваки принимают их за аутентичные элементы суздальского ландшафта.
Молодая, по-видимому супружеская, пара радостно раскачивается на генитальных кольях. Кач-кач , кач-кач. Суздаль, церкви, медовуха. Просто "Весна на Заречной улице" какая-то. Пытаюсь им объяснить, что это - не аттракцион, а для казни тех, кто врёт супруга. Демонстрирую им, как бы могли меня казнить, будь я уличен в супружеской измене.
- Козел, - в один звук шипят оба. Соскакивают на землю. Быстро удаляются, не поднимая око дружбан на друга. Очевидно, я нечаянно вторгся в посторонний нервический сценарий.
Все пыточные машины в рабочем состоянии. Так что при желании разрешается применять их по назначению. Говорят, Лунгин грозился это сделать, когда один раз к его приходу не была подготовлена съемочная площадка.
Декорации удались на славу. Непонятно, Суздаль с его историческим центром декорирует съемки или наоборот. Строили белорусские гастарбайтеры. Помимо пыточной площади они возвели литейный двор, фрагмент городской стены с воротами, поставили мост через речку. Мост получился крепче городского: городской перед ледоходом разобрали, чтобы пиломатериалы не унесло, а киношный стоит, ничего ему не делается.
По периметру площадки прогуливается охранник. Он из местных. Называет себя антикваром. Указывает на двуглавых орлов, укрепленных на декоративных воротах.
- В XVI веке неужто были такие? Это они решили символизма добавить, чтобы нынешней власти потрафить.
"Ни фига себе охранники в Суздале!" - думаю.
Белорусы сделали кроме того сараи, юрты, пристань, церковь. Получился городишко в городке. Церковь, правда, опосля сожгли. Она спалилась минут за двадцать. Согласно сценарию, нетронутыми остались алтарь и иконостас. Как подтверждение промысла божьего.
Там сегодня все так и осталось: гора обрушенных обгоревших бревен и над ними святые лики, устремленные в небо. Зрелище фантастическое. Оставить бы как есть - для туристов. Глядишь, и сказка какая-нибудь городская родилась бы. Но местные власти, кажется, будут настаивать на демонтаже. Мол, строили зимой, вкапывали неглубоко, земля поплывет, путешественникам голову зашибет.
От того пожара осталась фотография на стенде в холле гостиницы, где ночует съемочная группа. Кадр дня: полыхает церковь, на ее фоне улыбающаяся барышня ласково прижимает к груди огнетушитель.
Цинизм - это прикол в плохом настроении.
У массовки на фильме наличие отдельное, несколько обособленное. Но не лишенное жизненных соков. Массовка одевается в местном клубе. Костюмы висят плотными рядами. Ряды подписаны: "Бояре", "Горожане приличные", "Горожане бедные", "Нищета". Начало седьмого утра. Светает. В клубе уже толпится здешний люд.
- А позволительно я в эти дни боярином буду? - говорит тщедушный мужичок, вчера он изображал доходягу. - Хочу хоть раз в камеру попасть!
- Да ты с зоны-то давно откинулся? В камеру он захотел! - веселятся его более упитанные коллеги. Им-то боярские роли обеспечены в силу комплекции.
Кино - занятие, провоцирующее амбиции. Статисты борются за немалый план. Костюмеры считают себя художниками по костюмам. Гримеры - без затей большими художниками. И все в глубине души талантливые режиссеры. Но свои амбиции лучше удерживать при себе, подчинить общей цели, по-другому "кина не будет".
Актерам из массовки платят по 500 рублей за съемочный день. Объявление о наборе напечатано в местной газете "Суздальская новь". Но людей все равно не хватает. Для суздальцев, развращенных туристами, путешествующими по Золотому кольцу, полтысячи - финансы неважные. Можно койку сдавать на темное время суток в два раза дороже. И ничего при этом не делать. В снегу на карачках не стоять. Лицо не пачкать гримом, похожим на навоз. А тут уже и апрель, исходное положение инвалютного сезона: потому что иностранцы, как скворцы, появляются совместно с теплыми атлантическими циклонами.
Между тем никаких производств в Суздале нет. В этом смысле городок как пить дать стерильный. Если чем здесь и занимаются, так только производством и продажей сувениров: лукошки разные, деревянные механические игрушки. В это занятие вовлечены на глаз 150 семей, говорят местные. Слово "семья" в данном случае получает почему-то сицилийское звучание.
Разве вот только калошная фабрика работает. Да и фабрика-то - одно название: три станка. Их грузинские хозяева на "Иване Грозном" озолотились. Никогда у них столь калош не покупали. То партию темных, сто пар. То партию из прозрачной резины - полторы сотни. Покупают-покупают , а их все не хватает: калоши то и дело пропадают. Причем наиболее нередко пропадают калоши именные. Скажем, с надписью "Домогаров" или "Охлобыстин". Может, вслед за тем обнаружатся на каком-нибудь аукционе.Представляете? Лот 7. Калоши резиновые, охват 42, с надписью "Янковский". В них лауреат Каннского фестиваля снимался в фильме "Иван Грозный и митрополит Филипп".
Массовке капиталы тотчас не выдают. Только по окончании определенного съемочного цикла.
- Иначе на следующий день затем первой выплаты могут не прийти. Понимаете? - спрашивает меня Владимир, ответственный за массовку.
Чего ж тут не понимать? Никто не безупречен.
- А еще бывает как... Два дня дядя в массовку ходит веселый. А на третий - бац, как в воду опущенный, все хмурится. Спрашиваешь его, что случилось. Оказывается, за ним подруга жизни увязалась, тоже сниматься захотелось.
Это жестко запрещено, но пора от времени кто-нибудь из массовки исчезает со съемочной площадки, а позже появляется в жутко приподнятом настроении.
Суздаль к этому привык. Здесь стабильно снимают историческое кино, еще с советских времен. Поэтому никто не удивляется, если в магазине в очереди за горячительными напитками неожиданно обнаруживается какой-нибудь юродивый в средневековых обносках. Или войдет приближенный царя в расшитой жемчугами и каменьями шубе и скажет:
- Доча, дай мне чекушку скорей. Вон ту, беленькую. А то бояре мерзнут.
Одежду массовке выдают в обмен на паспорт. На "Мосфильме" славно знают, как пропадают костюмы и реквизит.
- Пришла одна в мини-юбке и майке, - говорит костюмер Игорь. - Сбросила свое, надела наряд 1910−х годов: платье гипюровое, шляпку с вуалью и перьями райской птицы. И пропала.
Массовка съемочную группу жалеет. Приносит соленые огурцы и помидоры в стеклянных банках. Медовуху собственного изготовления.
Медовуху кинематографисты употребляют сразу. А огурцы и помидоры таскают с собой в кафе "Ландыш", где иной раз обедают. Циники, они прозвали это милое заведение "Гландышем". И напрасно. Суздаль - град добрый, намоленный, свой.
Неожиданно выпало снега по колено. Идешь по узкой тропинке, в одну ногу, - навстречу человек. Ты в сторону, в сугроб, чтобы дорогу уступить. И он тоже. Так и стоите оба в приступе любезности, покуда не надоест и ты не пойдешь первый, зло толкнув плечом встречного, а может, и добавив словечко какое-нибудь обидное. И он тоже. И на душе несложно становится: свой, из группы.
Или встретишь женщину с лицом покойницы - и эта тоже своя. Хоть и суздальская. Побежала за едой в маркет - грим не успела смыть.
А вот спешит в продуктовый человек в бородище, набухшем оттепелью подряснике и меховой скуфейке. "Как все-таки здорово работают гримеры и костюмеры! - думаю. - Ни за что от попа не отличишь!"
- Скажите, вы священником потом фотопроб стали?
- После духовной семинарии.
- Ой, простите.
- Бог простит.
Ну, тоже, в общем-то , свой.
Если питать доверие путеводителям, в Суздале 23 церкви. На мой взгляд, их больше. На мой взгляд, их даже чересчур как собак нерезаных на меру площади. Улица Ленина - центральная. В городе, где 23 церкви, это не смешно.
На колокольне женского монастыря спутниковые тарелки - ее, видимо, используют как антенну для мобильной связи. Облупленное турагентство, похожее на мазанку, называется ООО "Шишилов". Повсюду деревянные дома в сайдинге и стеклопакетах. В сочетании с кудрявыми наличниками стеклопакеты производят крайне концептуальное впечатление.
Ворота Суздальской станции по борьбе с болезнями животных увенчаны изображением двуглавого орла достаточно болезненного вида. Наверное, хотели прибавить символизма. Не получилось.
Центральная школа. В ней учится Максимка, наследник Малюты. Вообще-то в ней не учиться, а только прививки работать - такая она ядовито-желтая. Крыльцо школы покрыто, словно неким артефактом, толстым слоем мха.
На здании банка, целиком приличном, плотно заржавевшие часы всю дорогу показывают без четверти восемь. Все и вся в Суздале заканчивает работу в четыре часа пополудни.
Около четырех нежданно просветлело. Заблистали разом все суздальские купола. Выпавший снег смягчил кинематографические нравы. На площадке все пошло гладко и споро. Между царем Иваном Грозным и Олегом Ивановичем Янковским как бы стал налаживаться конфликт.
Фотографии: Алексей Майшев для "РР"